Наталья Ростова, московская радиожурналистка и мать троих детей

«2 сентября 2015 года я заново родилась»

В июне 2015 года я обнаружила у себя в груди опухоль. Первый вердикт врачей гласил - доброкачественная фиброаденома. Однако дальнейшие обследования, которые я прошла по своей собственной инициативе, показали, что шишка в груди - инфильтративный протоковый рак молочной железы T2N0M0R0G2. 

В РНЦРР в Москве мне назначили дату операции и ободрили, что всего 2 стадия, после пару “химий” - и я буду свободна на все четыре стороны. Однако я срезалась на первом же обследовании. Предоперационный рентген легких выявил наличие образования в правом легком: серия анализов выдала активный кавернозный туберкулез верхней доли правого легкого в стадии распада, МБТ+. 

Заиметь сразу два тяжелейших заболевания - случай не просто тяжелый, а уникальный. Рак и туберкулез требуют взаимоисключающее лечение: химиотерапия, которая облегчает состояние при онкологии, вызывает рецидив туберкулеза, и наоборот: препараты, которые необходимо принимать при открытой форме туберкулеза, в побочных действиях вызывают прогрессию онкологии. 

Начались долгие поиски хирурга-фтизиатра, который бы взял на себя колоссальную ответственность: одномоментно провести сразу две операции, и при этом имел бы соответствующие онкологические допуски. Таких врачей в России всего двое. Одного из них - доктора медицинских наук Дмитрия Борисовича Гиллера, заведующего кафедрой в Университетской Клинической Больнице Фтизиопульмонологии, я нашла практически случайно, обзванивая всю Москву и спрашивая советов. 

В итоге 2 сентября 2015 года профессор Гиллер провел сразу две операции: ВАТС резекции S1, S2 правого легкого и расширенная мастэктомия справа по Пейти. 

2 сентября 2015 года я заново родилась. По праву считаю этот день моим вторым днем рождения. Я шла на нее как на заклание. Профессор Гиллер был как всегда и молчал. В операционной стояли два стола: маленький и большой. На большом уже вовсю шел процесс. Меня уложили на маленький. Я пыталась зафиксировать взгляд операционной сестры, но она не глядела на меня, а ловко ставила катетеры. Потом ласково погладила по голове, и я отключилась.

«Гиллер не просто хирург, спасший мне жизнь»

В РФ всего 2 хирурга-фтизиатра, имеющих онкологические допуски проводить такие сложные двойные операции. Мне нереально повезло столкнуться - случайно - с одним из них.

Операции туберкулезным больным делают часто, это крайняя мера. И приходят больные в норму довольно быстро. Но, несмотря на это, Гиллер, профессор, доктор медицинских наук лично перевязывает каждого своего пациента до полного выздоровления.

Я была «тяжелой». Удаление груди и куска легкого не прошли даром: дней 15 я «плавала» в облаке боли, и Гиллер перевязывал меня в палате. Потом я потихоньку стала приходить в перевязочную своими ногами, а выносили меня оттуда на руках без сознания. Каждая манипуляция была пыткой. Из тела торчали пять трубок, их промывали, и это было так больно, что я тут же теряла сознание.

Дмитрий Борисович в одно утро сурово спросил: “Ростова, а встретив меня на улице, ты тоже упадешь в обморок?” И я на время перестала. Потом снова начала, когда каждое утро наживую снимали очередной шов.

Профессор Гиллер, ученик великого советского торакального хирурга Михаила Перельмана, очень востребован. У него очереди на операции на полгода вперед. Меня он взял не просто вне очереди, а срочно, буквально на следующий день после консультации. Он оперирует по всему миру, выезжая на "гастроли". Однажды улетел в Сибирь. И моему лечащему врачу на перевязке не понравилось содержимое из легкого. Меня отправили в палату, а через несколько часов в нее зашел Гиллер в плаще и с чемоданом. Оказывается, ему позвонили, сказали, что со мной проблема и этот доктор прилетел, чтобы меня лично перевязать. В субботу. Из Сибири. Перевязал и снова улетел туда, где ждали его помощи.

Такой фокус за полтора месяца он проделывал еще пару раз. И последний штрих к портрету врача. На вопрос, а во сколько нам обойдется вот эта вот сложнейшая двойная одномоментная операция, Гиллер ответил: «Идите сдавайте анализы, а остальное не ваша проблема…». Он самолично оформил квоту на легкое. А мастэктомию сделал бесплатно.

Послеоперационная гистология выявила инфильтративный протоковый рак 3 степени злокачественности. В 4 лимфоузлах туберкулезные гранулемы. Послеоперационная ИГХ показала тройной негативный рак, агрессивная форма. Онкологи решили, что необходима химиотерапия.

«Я сама себе в это время напоминала прущий напролом локомотив»

С ноября 2015 по январь 2016 я прошла 4 из 6 запланированных блоков противоопухолевой химиотерапии. Это было так трудно, что спасительная амнезия пришлась как раз кстати. Если брать тело как набор органов и систем, то в этом наборе не осталось ни одного целого ингредиента: кажется, что болело и страдало всё и сразу. Человеческий мозг спасает бедолаг в такие моменты - просто отключает сознание. Так и я - вроде ходила, общалась, даже переписывалась с кем-то - но я этого не помню: даже когда между «химиями» я чувствовала себя сносно, это практически не отразилось в моей голове. С удивлением рассматриваю фотографии из больниц, с семейных праздников, с редких прогулок - считайте, 8 месяцев жизни прошли мимо. 

Вся эта невыносимая тяжесть бытия легла на плечи мужа: я, за которой надо было ухаживать как за малым ребенком; поиски врачей, лекарств, денег; бесконечные консультации с онкологами и фтизиатрами и принятие непростых решений; четверо на двоих детей и, наконец, собственная основная работа, требующая сил, внимания и концентрации.

Несмотря на порой отчаянно плохое физическое состояние, я сама себе в это время напоминала прущий напролом локомотив, я знала только одно: мне надо во что бы то ни стало продержаться до сентября 2016 года; по врачебному плану, к этому моменту я должна была пройти всю противораковую «химию» и основной противотуберкулезный курс. 

11 января 2016 мне сделали 4 блок «химии»; я даже вспоминать сейчас не хочу, какая это была катастрофа. Сухая выписка из эпикриза гласит: постхимиотерапевтическая токсичность 4 степени; отеки слизистых и лица 4 ст; стоматит, эзофагит, энтероколит 3 ст; острая тошнота и рвота 4 ст; гематологическая токсичность 4 ст: лейко-нейтро-лимфопения, тромбоцитопения и анемия; нейротоксичность центральная и периферическая 4 ст; общая слабость, полинейропатия 4 ст; когнитивные, мнестнические нарушения, бессонница, спутанность сознания, мозжечковая, моторная слабость 2 ст; снижение зрения 2 ст; кардиотоксичность 2 ст; нарушения ритма, артериальная гипотензия, дерматологическая токсичность. В переводе на понятный язык - меня как нормальной человеческой единицы не было, а было слабо соображающее, отекшее от капельниц, измученное нечто, у которого под конец лечения уже стали отказывать почки.

В силу того, что я была очень тяжела, а в частной онкоклинике не было отделения реанимации, меня перевезли в НИИ им. Блохина. Лечащий врач сильно сомневался в моих силах, поскольку все внутренние резервы организма были исчерпаны. Пятую химиотерапию он пообещал провести уже в условиях реанимации, чтобы сразу «подхватить», но лучше бы, сказал доктор Орехов, больше не экспериментировать.

Утром одного хмурого февральского дня в кабинете у академика Личиницера собрался консилиум: сам Михаил Романович, лечащий врач онколог Орехов Максим Николаевич и химиотерапевт Людмила Григорьевна Жукова, доктор медицинских наук. Меня на него тоже пригласили. Решали самый важный в моей жизни вопрос: прервать лечение от рака и отпустить меня домой либо довести по протоколу до конца (второй вариант грозил летальным исходом). Лично мне было совсем непонятно, что хуже, я сидела обливалась холодным потом, даже не пыталась вникнуть в суть бурной дискуссии, а просто молилась. Но когда старый академик выразил единодушное мнение коллег, что меня не следует больше мучить, а нужно отправить домой, спать, гулять, отъедаться и набираться сил, меня как будто разбудили. Нет, не так: это было словно мой локомотив на полном ходу вошел в бетонную стену. Я так мечтала о том, чтобы закончился весь этот кошмар; отрастут волосы, заживут исколотые вены, перестанут болеть швы; я желала скорее вернуться домой к семье и начать новую жизнь. Именно так - новую - в моем случае это не заезженная метафора, а факт: мне пришлось заглянуть туда, откуда почти никто не возвращается; переоценить и переосмыслить свое пребывание на этом свете и понять, для чего и во имя кого мне было дано это пережить.

«Академик сделал для меня самое важное»

Короче, я сорвалась со стула, повисла у почтенного академика на шее и расплакалась. Суровый Личиницер гладил меня по голове и говорил, чтоб я больше тебя здесь не видел, поняла?

С тех пор мы больше и не виделись. Академик сделал для меня самое важное и ушел в мир иной. Спасибо ему за все.

В марте 2018 года во время рутинной биопсии по поводу аденомиоза яичника обнаружили злокачественные клетки. В ГВВ№2 в Москве доктор Шнайдерман Максим Семенович произвел экстирпацию матки с придатками.

В декабре 2018 года я сделала сложный и дорогостоящий генетический анализ на наследственные онкологические синдромы, чтобы определить тактику дальнейшего лечения. Течение заболевания вызывает у врачей вопросы. Они считают, что нужно искать мутации в отдаленных генах. Результат теста меня и окрылил: мутаций в генах не обнаружено.

Непрерывная противотуберкулезная химиотерапия длилась долгих три года. Сейчас я профилактически принимаю препараты осенью и весной. Но счастье: весной 2019 мне поставили клиническое излечение туберкулеза!

Однако сейчас я лечу последствия лечения рака и ТБ. До сих не восстановилось кроветворение: лейкопения, тромбоцитопения. Послеоперационное искривление позвоночника. Неработающая правая рука (момент реабилитации был упущен). И самое неприятное - тяжелый непрекращающийся болевой синдром. В марте 2019 я провела несколько недель в Московском Хосписе №1 имени Веры Миллионщиковой. Поняла, что это место ПРО ЖИЗНЬ и ее КАЧЕСТВО. Мне наладили обезболивание, и до сих пор ведут меня как свою пациентку. Все эти меры позволяют дождаться реконструктивной операции, которую я жду с нетерпением. Взяться за это сложное микрохирургическое действо без малейших колебаний решил Дмитрий Владимирович Мельников, кандидат медицинских наук, доцент кафедры пластической хирургии, пластический хирург Клиники онкологии, реконструктивно-пластической хирургии и радиологии. Я не мечтаю о пластике удаленной груди, да она и не получится, слишком большой объем вмешательств был. Я хочу только одного: избавиться от боли и разработать правую руку.

Я не сдаюсь. У меня трое детей: семнадцатилетняя Ксения, двенадцатилетний Андрей и шестилетний Костя. Каждый из них старается, как может, помогать мне. Сложный подростковый возраст мои дети проходят максимально бережно для меня. Когда я плохо себя чувствую, Андрей кормит меня с ложки. Он очень внимательный. Ксюша самостоятельно справляется со школьными заданиями. Я недавно лежала с младшим сыном Костей в больнице и была поражена, что он не боится ни уколов, ни капельниц, ни процедуры забора крови. Я очень люблю своих детей.

Спасибо большое всем, кто принимает участие в моей судьбе: моей семье, врачам, медсестрам, всем, кто помогал мне материально и морально поддерживал, БФ Правмира и Первому Московскому Хоспису.